Рано утром 28 февраля 2026 года США запустили военную операцию с названием «Эпическая ярость». Ракеты «Томагавк» с кораблей, беспилотники, HIMARS — всё это обрушилось на иранские военные объекты одновременно. Израиль бил параллельно. Верховный лидер Ирана Али Хаменеи был убит в первые часы, вместе с ним — командующий КСИР, министр обороны и ещё около 40 высокопоставленных военных и чиновников.
Тегеран ответил незамедлительно: удары накрыли американские базы в Бахрейне, Катаре, Кувейте и ОАЭ. Волна охватила минимум девять государств региона. Иранские беспилотники добрались даже до британской авиабазы на Кипре. Война вышла далеко за пределы двусторонних разборок.
Ормузский пролив: горлышко, которое всё решает
Многие не понимают, почему весь мир нервничает из-за узкой полоски воды. Но ответ прост. Через Ормузский пролив ежедневно проходит 16,5 миллиона баррелей нефти — это четверть всего объёма морской нефтеторговли на планете. Плюс до 20% мирового экспорта сжиженного природного газа.
После начала военных действий Иран закрыл пролив, движение фактически замерло. Сотни судов скопились у входа в ожидании развязки. Советник командующего КСИР Эбрагим Джаббари не выбирал слов:
«Мы не позволим ни одной капле нефти покинуть регион».
И хотя официальный Тегеран пытался сглаживать углы, три танкера уже получили прямые попадания.
По оценкам аналитиков, даже однодневная полная блокада разгоняет нефтяные котировки до $120–150 за баррель. Эксперты Bloomberg называют ещё более мрачную цифру — $108 даже при краткосрочном перекрытии.
Иранские удары накрыли и главного мирового производителя сжиженного газа — Катар. Беспилотники дважды попали в объекты СПГ-терминала в Рас-Лаффане. Государственная компания QatarEnergy временно остановила производство. А ведь Катар обеспечивает около 20% всего мирового экспорта СПГ — и его клиентами являются в том числе европейские страны, которые после 2022 года активно избавлялись от зависимости от российского газа.
Неожиданный газовый бонус — но со звёздочкой
Здесь появляется интересный поворот, о котором мало говорят. Временный вывод Катара из игры теоретически открывает окно для российского газа. Аналитики фиксируют: часть европейских потребителей уже поглядывает в сторону российского сырья как альтернативы. По некоторым данным, Евросоюз даже начал негласно давить на Украину с целью ускорить ремонт нефтепровода «Дружба».
Но радоваться рано. Нефтяной рост для России тоже оказался не таким сладким, как выглядит на первый взгляд. По данным Reuters, несмотря на то что Brent в отдельные моменты пробивала $85 за баррель — максимум с лета 2024 года, — реальный эффект для российского бюджета оказался куда скромнее. Причина банальная: большой дисконт на российскую нефть никуда не делся. К тому же в финансовых кругах Москвы предупреждают: нынешнее повышение может сдуться так же быстро, как надулось.
Акции российских нефтяников в первый день войны, 28 февраля, действительно подскочили: Роснефть прибавила почти 3%, Лукойл и Газпром нефть — схожие цифры. Но фондовый рост на панике — это не то же самое, что реальные доходы бюджета.
Проект мечты превращается в руины
Есть один российский замысел, о котором в Москве говорили с надеждой последние несколько лет. Железнодорожная линия Решт–Астара — финальный, никак не достраиваемый кусок Международного транспортного коридора «Север–Юг».
160 километров пути стоимостью €1,6 млрд — из которых Россия готова была одолжить Ирану €1,3 млрд. Смысл всей этой затеи — дать России прямую колею к портам Индийского океана и срезать путь из Азии в Европу на 30–40% по сравнению с маршрутом через Суэц. Ещё в феврале в Тегеране обсуждали детали, называли дату подписания ключевых бумаг — 1 апреля. Теперь этой даты как будто не существует.
Директор Центра изучения стран Ближнего Востока Семён Багдасаров формулирует без дипломатии:
«В случае большой войны о маршруте "Север–Юг" можно забыть».
«Маршрут Трампа» уже у ворот
Пока российско-иранский проект завис в воздухе, конкурент времени не теряет. Альтернативный маршрут TRIPP — в народе уже «маршрут Трампа» — активно продвигается на самом высоком уровне. Вашингтон лоббирует его в Баку и Ереване: товары из Китая, Индии и Центральной Азии идут в Европу через Азербайджан и Турцию, обходя стороной и Россию, и Иран.
Логика конкуренции здесь режет без анестезии. Если заработает «Север–Юг» — транзит пойдёт через Россию. Если TRIPP — контроль над потоками навсегда осядет у США и их союзников. Азербайджан выигрывает в любом раскладе. Россия — только в одном из двух.
В итоге Россия рискует оказаться «запертой на юге» — без выхода к торговым артериям, которые в XXI веке значат не меньше, чем трубопроводы.
Москва осуждает — но что дальше?
Российский МИД назвал удары «безрассудным шагом» и «опасной авантюрой». Путин созвал закрытое совещание Совбеза. Захарова обвинила Запад в молчании о жертвах среди мирных иранцев, включая детей.
Слова — жёсткие. Но слова не прокладывают железные дороги и не разворачивают грузовые потоки. Тем более что война бьёт по российским проектам не только напрямую — через хаос на иранской территории, — но и рикошетом. Любой маршрут, даже краем касающийся Ирана, теперь автоматически тянет за собой огромную «премию за риск». Страховщики задирают ставки, логисты переключаются на альтернативы, грузовладельцы переписывают долгосрочные контракты.
Притом в самом Иране, по оценкам востоковеда Ивана Бочарова из РСМД, образ России неизбежно страдает: и элиты, и простые иранцы видят, что Москва не оказывает союзнику никакой реальной поддержки. Политические издержки копятся — тихо, но неуклонно.
Деньги сегодня против позиции на десятилетия
Картина складывается парадоксальная, почти издевательская. Война подарила российскому бюджету временную нефтяную радость — и одновременно поставила под удар куда более крупную ставку: роль ключевого транзитного узла между Азией и Европой.
До начала конфликта Москва вложила в иранское направление колоссальные суммы: нефтегазовые контракты превышали $4,5 млрд, атомная энергетика держалась на соглашениях стоимостью в десятки миллиардов, газовые проекты только разворачивались. Всё это теперь зависло в статусе «непонятно».
Потерять нефтяные доходы — больно, но поправимо: рынки восстанавливаются. Потерять место в большой евразийской логистике — это на годы, если не на десятилетия. Грузопотоки — не вода, которую можно перелить обратно. За ними тянутся контракты, инфраструктура, привычки, политические обязательства.
Пока над Тегераном не стихают взрывы, в тихих кабинетах транспортных министерств и страховых компаний по всему миру тихо перекраиваются маршруты. Это куда важнее любых цифр на нефтяных биржах.
Как вы думаете — сможет ли Россия сохранить свои позиции в евразийской логистике, или «Север–Юг» окончательно уступит место «маршруту Трампа»?