В комментарии RuNews24.ru руководитель проектов КГ «Полилог», политический консультант Руслан Андреев отметил, что высокие цены на нефть усыпляют элиты прежде всего потому, что снижают цену управленческой ошибки. Дополнительная рента позволяет наполнять бюджет, выполнять социальные обязательства, поддерживать крупные компании и компенсировать неэффективность без изменения самой модели экономики. Издержки реформ возникают сразу, тогда как результат становится заметен лишь через несколько лет. Поэтому в период сырьевого бума проще отложить развитие конкуренции, повышение качества институтов, сокращение неэффективных расходов и создание условий для частных инвестиций.
Как пояснил эксперт, в этом заключается принципиальное различие между ресурсной рентой и доходом от производства. Ренту можно получать благодаря контролю над дефицитным ресурсом и благоприятной внешней конъюнктуре. Сложное производство требует долгосрочных инвестиций, квалифицированных кадров, конкуренции и постоянного повышения производительности. Когда сырьевых доходов достаточно, государству и бизнесу проще перераспределять нефтяные деньги, поддерживать неэффективные предприятия и покупать недостающее за рубежом, чем годами создавать конкурентоспособные производства.
«Однако сырьевой экспорт сам по себе еще не является болезнью. Если в стране все работает хорошо, ресурсный сектор может сосуществовать с развитой промышленностью. Проблема возникает, когда ресурсная рента подменяет производство — в устойчивой экономике нефтяные доходы становятся дополнительным источником развития. В экономике со слабой производственной базой и неэффективными институтами они лишь маскируют проблемы и позволяют дольше не заниматься их решением».
По словам эксперта, в этом состоит политическая сторона «ресурсного проклятия»: государство, получающее значительную часть доходов от экспорта сырья, меньше зависит от расширения налоговой базы и роста производительности, а значит, слабее заинтересовано в болезненных реформах. «Голландская болезнь» — более узкое экономическое явление. Рост экспортных доходов укрепляет реальный курс национальной валюты, повышает внутренний спрос, зарплаты и издержки. Добывающий сектор, строительство и услуги выигрывают, тогда как обрабатывающая промышленность и несырьевые экспортёры теряют конкурентоспособность. Внешне экономика становится богаче, но её способность производить сложные товары ослабевает. Когда сырьевой цикл заканчивается, накопившиеся диспропорции становятся очевидными.
«У России сформировалась система частичной защиты от этих рисков: бюджетное правило, Фонд национального благосостояния, плавающий валютный курс, инфляционное таргетирование и финансовые резервы. Они ослабляют влияние нефтяных цен на курс рубля, внутренний спрос и бюджетные расходы. В 2025 году доля нефтегазовых доходов в федеральном бюджете снизилась до 22,7%. Однако это нельзя автоматически считать доказательством диверсификации экономики. Снижение нефтегазовых поступлений связано не только с ростом других отраслей, но и с ухудшением условий продажи российской нефти. Санкции, ценовые потолки, ограничения на страхование и перевозки, дополнительные логистические расходы увеличивают дисконт российских сортов. Поэтому высокая цена Brent больше не означает столь же высокой экспортной цены для России. При этом часть ограничения нефтегазовой ренты имеет вынужденный внешний характер: Россия не столько добровольно снизила зависимость от нефти, сколько лишилась возможности продавать её на прежних условиях. Когда появляется возможность нарастить поставки или сократить дисконт, экспортеры ею пользуются — следовательно, сама сырьевая модель никуда не исчезла».
При этом, как отмечает эксперт, после 2022 года изменились и проявления голландской болезни. Перестройка импорта, внешних расчетов и движения капитала изменила распределение экспортных доходов между валютным рынком, внутренним спросом и бюджетом. Теперь они могут сильнее влиять на рубль, цены и загрузку ограниченных ресурсов. Рост несырьевых отраслей, основанный на государственном заказе и импортозамещении, также ещё не означает полноценной диверсификации.
«Важно, смогут ли эти производства существовать без постоянной бюджетной поддержки и конкурировать на внешних рынках. Главный же парадокс в том, что реформы разумнее проводить именно во время дорогой нефти, когда проще компенсировать их издержки. Однако сырьевые экономики чаще начинают меняться лишь тогда, когда падение доходов уже не оставляет им другого выбора».