За ощущением, что человек не заслужил своей жизни, стоит механизм, который невозможно объяснить одной лишь совестью. Как разорвать этот круг и позволить себе жить дальше — не предавая память тех, кого уже нет?
Как пояснила в комментарии RuNews24.ru психолог, методолог, автор метода «Психосоматика души» (АПП) Ирина Павлова, вина выжившего — состояние, при котором человек, оставшийся живым после катастрофы, чувствует себя виноватым перед теми, кто не выжил. Классическое определение вины — несоответствие моего поведения ожиданиям другого. И в этом случае проявляется его парадокс: второй стороны уже нет, ожиданий никто не высказывал, поступка, строго говоря, не было. А вина есть, и она бывает сильнее, чем при реальном проступке.
«Такая вина возникает в тот момент, когда психика не выносит хаоса и случайности. Когда смерть массовая и внезапная, а уцелевший не понимает, почему уцелел именно он, единственный доступный способ объяснить мир — найти причину в себе. «Я мог его вытащить». «Я сел в ту машину». «Я должен был настоять, чтобы она не поехала в тот день». Мозг предпочитает вину бессмысленности: вина хотя бы предполагает порядок, а порядок можно поправить».
Второй механизм — выжившее тело, которое помнит, как всё было. Оно не знает, что человек уже прощён, оно вбрасывает картины, звуки, запахи. И чувство, что ты «не заслужил» быть здесь, живёт в теле: у выжившего часто нарушен сон, может не быть аппетита, появляется отвращение к радости. Радоваться — значит предать. Смеяться — значит забыть. Отсюда запрет на хорошие чувства, который человек сам себе установил и сам же охраняет.
Третий механизм — счёт. Человек мысленно ведёт бухгалтерию: они не дожили, значит, я обязан жить «за двоих», приносить пользу, не жаловаться. Такая бухгалтерия незаметно съедает всю энергию, потому что долг не имеет суммы и не предполагает закрытия.
«Практический приём: представить, что в этой же ситуации оказался близкий друг, и сказать ему то, что человек говорит себе. Люди почти никогда не позволяют себе в отношении другого тех обвинений, которые считают естественными для себя. «Ты недоглядел, ты должен был предвидеть» — так не говорят даже врагу, а себе говорят годами. Этот разрыв между требованием к другому и требованием к себе — самый быстрый способ увидеть, что вина здесь не про мораль, а про запрет на сострадание к самому себе. Для того, чтобы встать на путь исцеления, нужно, во-первых, сказать прямо: вина — не факт, а чувство. Она не устанавливает виновность. Человек, который выжил в пожаре, не становится поджигателем. Во-вторых, нужно говорить о конкретике. Что именно я сделал и чего не сделал? Был ли у меня в ту минуту реальный выбор, или я его приписываю задним числом? Такие вопросы возвращают чувство к реальности, где его объём оказывается несопоставим с прожитым ужасом».
Третье, и самое важное: вина выжившего закрывается продолжением. Не «я страдаю, значит, помню», а «я живу, значит, помню». Когда человек получает разрешение жить, а не отбывать наказание жизнью, вина слабеет. И тогда становится возможна память без долга: назвать имена, хранить историю, помогать тем, кто в похожей ситуации, если это отзывается.
«Скажу и о том, что редко произносят вслух: облегчение от жизни рядом с виной выжившего случается, и это нормально. Человек может поймать себя на том, что смеётся, строит планы, влюбляется, и тут же ужаснуться собственной живости. Эта живость не предательство. Погибшие не получат ничего от его угасания. Если память требует формы, лучше выбрать её сознательно: дата, фотография, разговор о человеке, помощь тем, кто прошёл через похожее. Ритуал, у которого есть начало и конец, переносится психикой легче, чем бесконечное чувство долга без срока и без адресата».
И последнее. Как подчёркивает психолог, случайность — не приговор и не доказательство чьей-то вины. Иногда выжили просто потому, что находились в другом месте.
«Человек взрослый настолько, насколько способен признать: да, со мной случилось то же самое событие, но с другим исходом. И это не делает меня ни хуже, ни лучше погибших. Просто я живой».