Представьте: вы заходите в дом, где выросли, где помогали строить каждую стену и укладывать каждый камень. А потом вам говорят: уходите, это не ваш дом. Именно в такой ситуации оказался Олег Жириновский. Сын знаменитого политика живёт в огромном подмосковном особняке в ожидании судебных приставов — и не собирается сдаваться.
Особняк в деревне Дарьино Одинцовского района встречает неожиданно. Снаружи — монументальный сруб на нескольких гектарах земли, вокруг разбросаны дома для охраны, гостевые домики, две бани, гаражи, ресторан. Всё это строилось с размахом, с расчётом на большую жизнь.
Но внутри — тишина. Главная комната поражает не роскошью, а её полным отсутствием: высота потолков давит, как в церкви, шторы наглухо перекрывают дневной свет, и в этом полумраке постепенно проступают детали — потёртый диван, допотопная стереосистема, телевизор совсем не премиум-класса. Никаких позолоченных люстр, никакой лепнины. Не дворец, а законсервированный быт. В дальнем углу стол, за которым, судя по слою пыли, давно никто не сидел. Чуть ближе — тренажёрная дорожка, вещь неожиданная, почти трогательная: политик, которого вся страна знала по бурным эфирам, оказывается, иногда бегал.
Олег объясняет эту пустоту просто: отец задумывал эту комнату для партийных собраний. Сюда должны были съезжаться люди, проводить встречи, дискутировать. Предполагалась своего рода партийная школа на природе. Жизнь распорядилась иначе.
Каждую стену — и в коридоре, и в гостиной, и даже на веранде — украшают большие круглые часы. Жириновский был человеком, у которого время всегда было под контролем. Теперь стрелки на каждых из них застыли в разных положениях: кто-то остановился в два, кто-то в половине восьмого. Никто не завёл. Некому.
Рядом с часами повсюду соседствуют термометры. Живя здесь, Олег обязан был держать в комнатах ровно 26 градусов — отец зябнул, и это был не каприз, а условие. Сейчас прибор показывает 21 градус. Пять градусов разницы — ровно столько же, на сколько дом стал холоднее без своего хозяина.
На веранде в углу притаились деревянные сани — реквизит из того самого предвыборного ролика, который в 2012 году разделил страну на тех, кто смеялся, и тех, кто возмущался. Тогда в санях был Жириновский. Сейчас там сидит плетёный медведь и смотрит в никуда. Над санями — ряд металлических крюков. Летом на них натягивали ткань, огораживая что-то вроде открытой беседки. Политик выносил сюда кресло, брал бумаги, а фоном в обязательном порядке бормотал телевизор — новости он не слушал, он их впитывал.
На полках расставлены фарфоровые собаки — глазурованные, неподвижные, вечные. Настоящие давно погибли. Была ещё ферма — небольшая, домашняя, с коровами, которые давали молоко прямо к столу. И её не стало. Живое уходит первым.
Здесь не одна баня, а две — и это о многом говорит. Первая по масштабу скорее напоминает загородный клуб: двухэтажная, с парилкой, куда без труда уместится дюжина человек, и целым рядом душевых кабин вдоль стены. Кухня при ней размером больше, чем иная столичная однушка. Жириновский порой оставался здесь ночевать — Олег обустроил всё необходимое, чтобы отцу было комфортно.
На столе лежит сломанная плётка.
«Отец сломал в порыве, — с улыбкой говорит Олег. — Бывало, что люди не понимали, что им говоришь. Или понимали, но не делали. Он нервничал».
Вторая баня — та, что поменьше, — сейчас стоит в темноте. Лампочку никто не вкрутил, ремонт никто не затеял. Зато именно её узнал побывавший здесь фотокорреспондент «Комсомолки»: 20 лет назад он снимал Жириновского с веником прямо в этих стенах. Легендарная была съёмка. Теперь — пустая комната без света.
Чуть поодаль — старый шкаф-стенка и диван в духе советских универмагов. Это первая покупка, которую Жириновский сделал, когда получил первую настоящую зарплату. Олег перевёз мебель сюда намеренно — подальше от чужих рук.
«Мне кажется, для будущего музея это совершенно бесценные вещи», — говорит он.
Среди семейных снимков на столе лежит листок с цифрой, от которой перехватывает дыхание. Генетическая экспертиза, проведённая уже после гибели политика, установила: вероятность того, что Жириновский — биологический отец Олега, превышает 99,999997 процента. Это не «скорее всего». Это статистически абсолютная уверенность.
К документу прилагается ещё один — копия завещания, где Олег стоит в одном ряду с официально признанными детьми.
Суды, однако, живут по другой логике. После четырёх лет разбирательств единственная победа Олега — решение Никулинского суда в 2024 году — была отменена Московским городским судом. Затем проиграна апелляция в областном. Каждый раз аргументы одни и те же: ДНК недостаточно. Какие доказательства достаточны — никто не объясняет.
Пока юристы спорят о терминах, Олег живёт на чемоданах. Формально этот дом ему не принадлежит. Любой звонок в дверь может оказаться судебным приставом.
Инициатором выселения выступает человек, которого Олег называет братом, — хотя их отношения с трудом поддаются этому слову. Давид Гарсия, он же бывший Игорь Лебедев, старший и единственный официально признанный сын Жириновского. После смерти отца он сменил имя, обосновался в Соединённых Штатах и оттуда запустил юридическую машину по выселению Олега. Права по договору перешли к нему как наследнику, а он переадресовал их своему доверенному лицу — некоему Алексею Холодову.
Сам договор — отдельный сюжет в духе плохого триллера. В 2019 году Жириновский юридически «продал» Олегу земельные участки и постройки в Дарьино за 217,9 миллиона рублей с рассрочкой на 20 лет. Хотел задокументировать передачу имущества, но выбрал странный инструмент. Платежи шли, пока был жив отец. Потом не стало ни отца, ни платежей, ни дома.
Пока одни братья судятся, другой не теряет времени. Параллельно с дарьинским делом Гарсия выставил на продажу два московских таунхауса в Очаково-Матвеевском — квартале, где Жириновский прожил больше 20 лет. Один объект, четырёхэтажный и в 332 квадратных метра, оценён в 89 миллионов рублей. Второй, покрупнее, — в 150 миллионов. Память о политике в одном из тех переулков даже носит его имя. Имя оставили. Дома продают.
Дом в Дарьино стареет. Веранда потемнела, дерево нуждается в уходе. Олег делает минимум — следит за состоянием брёвен, чистит сруб, поддерживает порядок. Глобального ремонта нет.
«Зачем, если меня хотят выселить? Когда суд подтвердит, что это мой дом, тогда и начну обустраивать музей. Вход будет бесплатным, я не собираюсь зарабатывать на памяти отца», — говорит Олег.
Музейная идея не выглядит прожектом. В доме накоплено такое количество артефактов, что хватило бы на несколько залов. Фигурки: сотни — фарфор, гипс, металл, резина, — от снеговиков и мультяшных персонажей до статуэтки с лицом Чингисхана, которую кто-то заботливо снабдил чертами именно Жириновского. Именные нарды. Охотничьи трофеи — их Олег убрал сразу, не его вкус.
Зато сохранил то, что другой, возможно, выбросил бы: больничную подушку, на которой умирал отец, и пару шерстяных носков — Олег сам надевал их на него в последние дни, когда тот уже не мог согреться самостоятельно. И, конечно, история про машину: отец обещал её на семнадцатилетие, снова обещал на 18, а по-настоящему подарил только в 19. На обиду — ни намёка.
В конце 2024 года Олег сменил фамилию с Эйдельштейн на Жириновский. До этого носил фамилию деда по отцовской линии. Называет это вынужденным шагом — юридически с отцом его ничто не связывало, а хотелось хотя бы имени.
Все судебные инстанции пройдены — Олег добрался до Конституционного суда. Параллельно написал письмо президенту. Ни оттуда, ни оттуда ответа пока нет.
В доме по-прежнему тихо. Стрелки часов не двигаются. Где-то в углу большой комнаты — иконы, которые Жириновский называл «красным углом», и рядом единственная фотография на стене: отец забирает новорождённого Олега из роддома. Странно тёплый снимок для такого холодного дома.
Сам Олег живёт здесь наездами — из семи спален занимает одну. Его собственные дети иногда приезжают из Москвы, где ходят в школу. Недавно плавали в бассейне во дворе — в том самом, где 30 лет назад отец учил Олега держаться на воде. Снимки почти идентичные: бассейн, лето, смеющийся ребёнок. Только мужчина на краю — уже другой.
Жизнь идёт по кругу. Только право на этот круг ещё предстоит отвоевать.