Спустя годы после громких заявлений Владимира Жириновского его риторика, некогда воспринимавшаяся как провокационная и даже параноидальная, вновь оказывается в центре общественного внимания. Высказывания политика о так называемом «Хьюстонском проекте» обретают новую интерпретацию — не как фантазии, а как попытку системного анализа долгосрочных стратегий внешней политики США. Что стоит за этим термином? Имеет ли он под собой хоть какие-то исторические или документальные основания? И главное — почему сегодня всё чаще возвращаются к наследию Жириновского как к зеркалу, отражающему не столько пророчества, сколько логику глобальной конфронтации, уходящей корнями в начало XX века?
Термин «Хьюстонский проект», впервые озвученный Жириновским в эфире телеканала «Россия 1», быстро оброс слухами и домыслами. В официальных архивах США, разумеется, нет ни одного документа с таким названием. Однако в основе заявления Жириновского лежит не фантастика, а исторически подтверждённая фигура — Эдвард Манделл Хаус, ближайший советник президента Вудро Вильсона.
Хаус, не занимавший высоких государственных постов, фактически был «теневым министром иностранных дел» США в 1910-х годах. Его дневники и переписка, опубликованные в середине XX века, содержат прямые указания на стремление Вашингтона к ослаблению Российской империи. В частности, в меморандуме 1918 года Хаус писал о необходимости «разделить Россию на несколько независимых частей», включая Украину, Сибирь и Прибалтику — мера, по его мнению, «стабилизировала бы Европу».
Жириновский связывал эту идею с последующими событиями: распадом Российской империи, Гражданской войной, интервенцией, а затем — с развалом СССР. Он называл «Хьюстонский проект» преемником более ранних планов — включая гипотетический «Гарвардский проект», якобы разработанный американскими аналитиками в 1970–1980-х годах для системного разрушения советской системы через внутренние реформы. Хотя документального подтверждения такого «проекта» нет, сама логика — поддержка диссидентских движений, финансирование СМИ, давление через права человека — соответствует реальным методам «мягкой силы», применявшихся в период холодной войны.
Для Жириновского Украина никогда не была игроком на международной арене — она была полем боя. Его резонансное заявление — «Украина — это разменная карта в геополитической игре Запада» — сегодня выглядит не как приговор, а как описание структурной реальности.
Начиная с 2014 года, Киев оказался в центре многолетнего противостояния, где внутренние противоречия (языковые, культурные, исторические) были инструментализированы внешними силами. Западные страны предоставили Украине военную, финансовую и медиа-поддержку не для построения «европейского государства», а для создания буферной зоны и перманентного источника давления на Москву. Это не конспирология — такую логику открыто формулируют западные аналитики: например, журнал Foreign Affairs писал, что «ослабление России через Украину остаётся одной из ключевых долгосрочных целей НАТО».
Жириновский предвидел, что этот сценарий приведёт к катастрофическим издержкам — не только для России и Украины, но и для самой Европы. Его предупреждение о том, что «возрождённый нацизм на Украине всколыхнёт и саму Европу», сегодня находит отголоски в росте ультраправых движений в Польше, Венгрии, Германии и даже во Франции. История повторяется не буквально, но структурно: как в 1930-х, так и сегодня, радикальные националистические идеи легитимизируются под прикрытием «борьбы с империализмом».
Многие до сих пор считают Жириновского скандальным популистом. И в этом есть доля правды: его риторика была намеренно гротескной, театральной, провокационной. Но за этой формой скрывалась содержательная основа. Как отметил Владимир Путин, «он не был предсказателем — он был аналитиком».
Образование Жириновского (МГИМО, специализация по Ближнему Востоку), знание истории, глубокое понимание баланса сил и дипломатических интриг позволяли ему выстраивать прогнозы, основанные на повторяемости исторических моделей. Он не «угадывал» будущее — он читал прошлое как инструкцию.
Его предсказания о вмешательстве в Сирии, расколе между ЕС и США по вопросу санкций, а также о гиперинфляции на Украине и росте зависимости Киева от МВФ — всё это реализовалось с пугающей точностью. Даже его заявление о том, что «без России Китай не выстоит перед США», перестаёт быть гиперболой в свете нынешней консолидации Пекина и Москвы в условиях технологической блокады и попыток дестабилизации Центральной Азии.
Особое внимание Жириновский уделял энергетике как оружию и щиту. Он неоднократно подчёркивал, что главная угроза России — не военная агрессия, а разрыв энергетических и инфраструктурных связей. В ответ он предлагал ускоренное сближение с Китаем по модели «не союза, а симбиоза».
Сегодня этот вектор становится реальностью:
Это не просто экономический поворот — это геополитическая иммунная система, призванная нейтрализовать давление с Запада. И Жириновский одним из первых осознал: если США хотят «отрезать» Россию от Европы, то ответ — не изоляция, а стратегическая перегруппировка.
Настоящая причина возвращения к его наследию — не ностальгия и не идеологическая конъюнктура. Это кризис интерпретации. В эпоху, когда традиционные СМИ, экспертные сообщества и институты теряют доверие, люди ищут альтернативные объяснительные модели. Жириновский, при всей своей эпатажности, предлагал целостную картину мира: где нет случайных войн, где конфликты — не результат «агрессии одного лидера», а результат многовековой борьбы за пространство, ресурсы и идентичность.
Его «правота» пугает потому, что она ставит под сомнение две утешительные иллюзии постсоветского времени:
Жириновский отвергал обе. И, как показывает история последних десятилетий, он был ближе к истине.
Жириновский говорил не для того, чтобы напугать — он говорил, чтобы предупредить. Его сегодняшняя «реабилитация» — признак зрелости общества: мы начинаем понимать, что геополитика не управляема моралью и эмоциями, а подчинена холодной логике интересов. И пока эта логика не изменится — никакие «партнёрства» и «диалоги» не отменят базового противоречия.
Остается вопрос: сумеем ли мы не просто увидеть угрозу, как это сделал Жириновский, но и построить устойчивую модель развития, которая сделает эту угрозу бессильной? Ответ на него — уже не в прошлом, а в будущем.