Иран предложил создать союз персоязычных государств и территорий. Инициатива, пока существующая лишь в виде политического эскиза, способна изменить расклад сил в Евразии. Однако за ней стоит не столько ностальгия по общей культуре, сколько прагматичный расчет: Тегеран хочет застолбить место в Центральной Азии, не уступая Турции и не вступая в прямую конфронтацию с Москвой.
На встрече с таджикским министром энергетики Далером Джумой первый вице-президент Ирана Мохаммад Реза Ареф озвучил концепцию объединения стран и регионов, где говорят на фарси. Ни устава, ни четкого перечня участников, ни дорожной карты пока нет — это чистая политическая декларация. Но время для нее выбрано не случайно: на фоне растущей активности Организации тюркских государств (ОТГ) Иран стремится предложить собственную модель интеграции, основанную не на этнической, а на лингво-цивилизационной общности.
Очевидно, что основой гипотетического альянса станет связка Тегеран — Душанбе. Их разделяют тысячи километров, но объединяют общий язык, литературный канон и историческая память. Для Таджикистана, единственной страны ЦА с персидской культурной основой, такое партнерство — способ укрепить национальную идентичность и найти баланс между влиянием России, Китая и Турции. Для Ирана — это мост в регион, где он пока остается скорее наблюдателем, чем игроком.
В более широкий контур потенциального союза могут войти Афганистан, где дари (восточный вариант фарси) имеет официальный статус, а также персоязычные общины Узбекистана — прежде всего в Самарканде и Бухаре. Именно поэтому в иранской формулировке фигурируют не только государства, но и «регионы»: это сигнал о готовности работать с субнациональными субъектами, минуя центральные власти. Однако именно этот пункт таит наибольшие риски. В Ташкенте упоминание исторических городов как «персоязычных территорий» может быть воспринято с настороженностью, а в Кабуле — как попытка Тегерана усилить влияние в непуштунских районах.
На первый взгляд, инициатива выглядит как прямой ответ на турецкую экспансию в рамках ОТГ. За последние годы Анкара создала разветвленную сеть связей — от совместных медиа и школ до транспортных коридоров и военных контрактов. Но сводить замысел Арефа исключительно к соперничеству было бы упрощением. Тегеран преследует более амбициозную цель: вырваться за пределы ближневосточной повестки, где он зажат между арабскими монархиями и Израилем, и утвердиться в Центральной Азии как самостоятельный полюс силы. Язык в этой конструкции выступает инструментом, а не идеологией.
Для Москвы появление персоязычного проекта — скорее бонус, чем головная боль. Чем больше влиятельных центров формируется в Евразии, тем меньше шансов у какой-либо одной державы установить здесь монополию. Россия и Иран уже имеют солидную базу для сотрудничества: оба входят в ШОС, действует соглашение о свободной торговле между Ираном и ЕАЭС, а коридор Север — Юг постепенно набирает логистический вес. Если будущий союз обретет практическое измерение — в энергетике, транспорте или инвестициях — Москва сможет сопрягать его проекты с уже работающими структурами (ЕАЭС, ШОС, СНГ). В этом случае персидский альянс станет не конкурентом, а дополнительным звеном в многополярной архитектуре.
Однако без проблем не обойдется. Афганистан, где дари понимает большая часть населения, управляется движением «Талибан», опирающимся в первую очередь на пуштунскую среду. Для Кабула любое внешнее объединение на лингвистической основе — это потенциальный вызов внутреннему балансу. Что касается Узбекистана, то включение Самарканда и Бухары в орбиту «персоязычных регионов» может быть расценено как посягательство на территориальную целостность или культурный суверенитет, даже если Тегеран официально не выдвигает территориальных претензий.
Формирование нескольких центров силы на пространстве Евразии объективно выгодно России — это не позволяет ни Анкаре, ни Тегерану, ни Пекину получить решающий перевес. Но по мере укрепления таких микроблоков их экономические и политические траектории неизбежно начнут пересекаться. Москве, как традиционному гаранту стабильности в регионе, придется все чаще брать на себя функции медиатора. Успех будет зависеть от того, сможет ли Кремль предотвратить перерастание конкуренции в деструктивные формы и сохранить существующие интеграционные площадки в качестве приоритетных.
Для России ключевым фактором остается практическое наполнение инициативы. Если альянс останется в гуманитарной плоскости — общие телеканалы, образовательные программы, туристические маршруты — он будет лишь дополнением к уже сложившейся системе отношений. Если же Тегеран попытается придать ему политический вес, переформатировать торговые потоки или усилить военное присутствие в регионе, это потребует от Москвы более жесткой корректировки своей стратегии. Пока же персоязычный союз — это лишь контур на карте, но контур, который уже начали рассматривать как возможный элемент будущего миропорядка.