Ранним утром 2 ноября 2011 года в одну из трёхкомнатных квартир на проспекте Ленина в Нижнем Новгороде нагрянули оперативники. Формальным поводом для визита служила проверка по факту осквернения мусульманских захоронений, однако реальность, открывшаяся за дверью жилища, превзошла самые мрачные ожидания. Так для правоохранителей и общественности открылась одна из наиболее шокирующих криминальных драм начала XXI века в Поволжье, эпилог которой не прописан до сих пор.
Владельцем злополучной жилплощади оказался Анатолий Москвин — личность, известная в узких научных кругах. Краевед, лингвист, знаток кельтской культуры и автор десятков публикаций по истории погостов, он проживал под одной крышей с родителями и вёл чрезвычайно замкнутое существование. Корреспондент и издатель профильной газеты «Некролог НН» Алексей Есин, который бывал в этом доме, рассказывал, что жильё было до отказа забито печатной продукцией. По оценкам Есина, домашняя коллекция книг достигала приблизительно 60 тысяч экземпляров, а два отдельных гаража также служили хранилищами для архивных папок, черновиков и подшивок. Единственный письменный стол был доступен лишь с одного бока — всё остальное пространство занимали стопки фолиантов.
Москвин всячески подчёркивал, что его быт полностью подчинён исследовательским задачам: он систематизировал эпитафии, описывал заброшенные некрополи и по просьбам горожан разыскивал захоронения дальних родственников. Окружение воспринимало его как интроверта с чудачествами, но искренне преданного своему делу. За плечами интеллектуала — диплом Горьковского педагогического института иностранных языков, аспирантская стажировка на филологическом факультете МГУ, серьёзные труды по кельтологии, переводы редких рукописей и составление многоязычных словарей. Увлечение кладбищами он не скрывал — напротив, оно считалось его профессиональной стезёй. Свыше двух десятилетий Анатолий исходил более 750 погостов, делал снимки надгробных камней, наносил захоронения на схемы, иногда преодолевая пешком многие километры между удалёнными некрополями. Коллеги по цеху не находили в этом ничего необычного — всё списывалось на научный энтузиазм.
Именно глубокое знание кладбищенской топографии позволило Москвину долгое время оставаться вне поля зрения стражей порядка. Следственные материалы свидетельствуют: злоумышленник вскрывал грунт с изголовья или боковой стороны, всякий раз тщательно маскируя следы разрытия, и земляной холм после его манипуляций выглядел нетронутым. Иногда он извлекал тела не сразу: предварительно обработав их сухой смесью поваренной соли и кальцинированной соды, некрополист оставлял их в тайниках поблизости от погостов, а спустя дни или недели забирал свою «добычу». Уже на допросах Москвин самостоятельно продемонстрировал следователям все схроны.
В стенах квартиры он занимался не просто хранением — он буквально «оживлял» мумии. Облачал их в цветастые наряды, вёл с ними беседы, устраивал импровизированные чаепития и даже отмечал праздники. Мотивацию таких действий сам фигурант объяснял одиночеством и непогашенной отцовской потребностью: по его утверждению, он пытался оформить удочерение, однако органы опеки отказали ввиду скромных финансовых поступлений и отсутствия должных санитарно-бытовых условий. Проверить достоверность этой истории не представляется возможным — документы из учреждений соцзащиты никогда не предавались огласке. Роль родителей в этой многослойной истории тоже остаётся покрытой мраком. Единственная косвенная версия, которая циркулировала в прессе, предполагает, что мать и отец Москвина искренне полагали, будто странные фигуры в комнатах — просто громоздкие интерьерные куклы. Каких-либо официальных показаний родственников в открытом доступе нет.
Парадокс в том, что проникновение в жилище краеведа состоялось в рамках совершенно иной оперативной разработки. Силовики из антиэкстремистского подразделения искали того, кто в ночное время портил надгробья на мусульманских участках кладбищ — закрашивал фотографии усопших и наносил провокационные граффити. В ходе отработки оперативная цепочка привела к Москвину. На допросе он без особых запинок сознался в надругательстве над памятниками, а в качестве подоплёки назвал либо месть за теракт в Домодедово (2011 год), либо моральную компенсацию за проигранный судебный спор с выходцем из мусульманской общины. Следствие склонялось ко второй версии, хотя обе признавались рабочими.
Сразу по окончании обыска в ведомственных сводках проскочила цифра «29 мумифицированных кукол» — большая часть находилась непосредственно в комнатах, один экземпляр был обнаружен в гаражном боксе. Однако позднее Следственный комитет назвал уже 26 женских тел. Официальных разъяснений по поводу такого разночтения не поступало. Ещё сильнее запутала ситуацию возрастная вилка: стартовые сообщения утверждали, что жертвами стали в основном девушки-подростки 12–18 лет, тогда как итоговое обвинение говорило о детях от трёх до двенадцати лет.
Судебные инстанции инкриминировали Москвину осквернение тел усопших и мест их погребения. Однако широко растиражированный ярлык «некрофила» юридической подоплёки не получил. Прокурор Константин Жиляков после одного из заседаний особо отметил: вменяемые эпизоды не содержат сексуальных действий. Москвин целовал и обнимал мумифицированные фигуры, но относился к ним как к дочерям, а не как к объектам вожделения.
В конечном счёте следственные органы насчитали в общей сложности 44 противоправных эпизода. Важно уточнить: не все они связаны с эксгумацией тел — примерно половина касается как раз вандальных выходок на мусульманских погостах. Родственники погибших подавали гражданские иски на суммы варьировались от 1 до 150 тысяч рублей. Многие семьи, как выяснилось, месяцами не замечали пропажи, поскольку Москвин с ювелирной точностью восстанавливал внешний вид могильных насыпей.
Психиатры, проводившие стационарную экспертизу, постановили диагноз — параноидная форма шизофрении. На основании этого вердикта судья согласился с невменяемостью подсудимого и освободил его от наказания по Уголовному кодексу, заменив лишение свободы принудительной терапией в учреждении закрытого типа общего режима. Поскольку такая мера не является карой, её срок исчисляется не годами, а врачебными заключениями о состоянии больного.
В 2018 году медики вышли с инициативой перевода Москвина на амбулаторный режим ввиду заметных улучшений, однако прокуратура настояла на повторном медицинском совете. И в начале 2019-го клиника отозвала ходатайство — произошедший рецидив перечеркнул все позитивные сдвиги. В 2022-м судебная инстанция признала обвиняемого полностью недееспособным. Осенью 2025-го в некоторых медиа всплыла информация о предстоящей выписке, но районный суд Нижнего Новгорода эти данные опроверг. А 31 июля 2026 года Ленинский суд в очередной раз продлил изоляцию пациента — теперь как минимум до января 2027 года. Как отметил врач-психиатр Валентин Фисейский, за всё время лечения Москвин так и не пересмотрел своего отношения к произошедшему: пациент убеждён, что его деятельность лежала исключительно в научной плоскости и не несла ни морального, ни социального ущерба.
Совершенно нежданным поворотом судьбы уголовная история обрела второе дыхание — но уже вне правового поля. В Интернете и СМИ замелькали анонсы платных квестов, сценарий которых был буквально скопирован с биографии Москвина. Антураж предлагался максимально приближенный к той самой квартире на Ленина: участники должны проходить испытания в атмосфере «жилища кукольника», расшифровывать намёки и «проживать» эпизоды из жизни некрополиста.
Правозащитница, член СПЧ при президенте России Ева Меркачёва, назвала эту идею откровенно аморальной. Она акцентировала внимание на том, что грань дозволенного перейдена в момент, когда документ о реальных преступлениях преобразуется в коммерческий аттракцион. В основе лежат не фантазии художников, а судьбы реальных детей, чьи семьи суд признал потерпевшими сторонами. Эти люди сначала пережили утрату, затем — известие об исчезновении останков с могил, а теперь им предлагают лицезреть использование этих событий в качестве шоу. Меркачёва также высказала опасения относительно героизации образа Москвина: мистический декор, таинственные загадки и флёр «зловещего коллекционера» могут не просто глумиться над памятью умерших, но и оказывать разрушительное воздействие на неустойчивую психику некоторых посетителей, потенциально порождая желание подражать.
Правозащитница настоятельно рекомендовала создателям отказаться от запуска проекта, а родственникам погибших — при наличии достаточных юридических оснований — обращаться в органы внутренних дел. При этом Меркачёва уточнила: речь не идёт о запрете интереса к криминалистике или документальным расследованиям, а лишь о недопустимости превращать трагедию в повод для развлечения.
Квартирный интерьер, в котором бесценные фолианты соседствовали с детскими мумиями, шокировал оперативников ещё в 2011 году. Теперь этот же антураж тиражируется по коммерческим билетам. Для следствия те фигуры были вещдоками, для журналистов — сюжетом, а для десятков семей — чёрной дырой, куда ушли их самые болезненные воспоминания. Москвин же по-прежнему числится пациентом психушки и ни на йоту не усомнился в своей правоте: он уверен, что просто выполнял работу исследователя. Годы проходят, судебные заседания множатся, но, похоже, окончательная черта в этом деле так и не проведена.