Весной сорок второго года изможденные люди жадно черпали воду самодельными сачками, доставая из ледяной каши колючую мелочь. До войны эту рыбешку брезговали давать даже кошкам, а теперь она спасала тысячи жизней. Город стоял на огромной воде, но попытка забросить удочку оборачивалась либо шквальным артобстрелом, либо мучительной смертью от отравления.
Блокадный Ленинград был прорезан реками, а рядом раскинулась гигантская Ладога. Казалось, эти ресурсы способны прокормить население, но реальность диктовала иные правила. Южный берег Финского залива жестко контролировался противником. Любое неосторожное движение на открытом льду моментально вызывало прицельный залп со стороны вражеских батарей.
Профессиональные рыбаки пытались выполнять план, но северные фарватеры блокировали финские войска, а вода скрывала мины. Осенью военное командование выпустило двести двадцать девятый приказ, категорически запрещающий гражданским самовольный лов, направляя все добытые ресурсы исключительно фронту.
Ошибочно думать, что невские воды всегда кишели рыбой. Этот регион никогда не отличался выдающимися уловами, а до войны город жил за счет поставок с Севера и Дальнего Востока. Если математически разделить довоенные объемы речной добычи на всех жителей, на человека пришлось бы менее грамма филе в сутки.
Зимняя рыбалка требовала тяжелого ледобура и наживки. Истощенные ленинградцы физически не могли пробить толстый панцирь замерзшей реки на тридцатиградусном морозе. Но весной случилось неожиданное.
Настоящим чудом стало массовое появление крошечной рыбешки, сплошь покрытой острыми костяными шипами. До глобального конфликта эту мелочь даже не вносили в официальные промысловые реестры из-за ее микроскопических размеров.
Гигантские косяки колюшки шли на нерест так плотно, что горожане черпали их корзинами и противогазными сумками. Писатель Леонид Пантелеев точно зафиксировал этот сюрреалистичный процесс:
«Ловили рыбу под первым Елагиным мостом. Спустились под мост и там, лёжа на деревянных стропилах, стали работать корзинами.»
Островные гарнизоны разработали собственную технологию добычи. Военные моряки разбирали бракованные артиллерийские снаряды и извлекали взрывчатку. Подводные детонации глушили косяки на огромных площадях, после чего биомассу собирали центнерами и отправляли в детдома и госпитали.
Из костистой массы крутили биточки, а концентрированный оранжевый жир оказался мощным лекарством, которым обрабатывали ожоги и лечили цингу.
С приходом тепла город столкнулся с новой смертью. Тающий снег обнажил последствия зимы. В акваторию хлынули стоки из разбитых канализаций, смывая тонны опасных биологических отходов. Показатели токсичных аммиачных соединений превысили все санитарные лимиты в десятки раз, превратив свежий улов в химическую отраву.
Городские власти ввели строжайшее вето на частный промысел. Съесть пойманную в городе рыбу означало подписать себе смертный приговор от тяжелейшей интоксикации. Вода окончательно превратилась в тихого убийцу.
Если бы не эта презираемая костяная рыбешка, сколько тысяч судеб навсегда оборвалось бы на берегах отравленной Невы?