Тлеющий десятилетиями конфликт между Тегераном и Вашингтоном окончательно перешел из фазы вялотекущей гибридной войны в стадию открытого военного противостояния. На фоне взрывов и политических ультиматумов все чаще вспоминают карты, которые еще в начале века публично демонстрировал Владимир Жириновский. То, что тогда казалось политическим эпатажем или мрачной фантастикой, сегодня выглядит как дословно считываемая дорожная карта, разработанная в недрах западных аналитических центров.
Владимир Вольфович, известный своей прямотой, неоднократно подчеркивал, что визуализированный им раздел Ирана — это не плод его собственного воображения, а результат систематизации данных из американских стратегических разработок. Впервые он обнародовал эти тезисы еще в 2006 году, но тогда общественность восприняла их как нечто отдаленное и маловероятное.
Спустя 12 лет, в 2018-м, политик вновь развернул ту самую карту, предупреждая, что угроза перестала быть теоретической.
«Я говорю о том, как они хотят. Такой карты [сейчас] нет. Но вот эту карту я у них переписал», — пояснял он, намекая, что доступ к закрытым геополитическим сценариям США у него был.
Суть его послания сводилась к простой истине: Вашингтон никогда не устраивала модель единого, суверенного и сильного Ирана.
Анализируя возможные варианты развития событий, Жириновский выделял два диаметрально противоположных сценария, которые рассматривались в американских институтах, получающих миллиардное финансирование на прогнозирование.
Первый вариант предполагал создание так называемого «Большого Ирана» — огромной шиитской державы, которая объединила бы вокруг Тегерана весь регион, установив там жесткое господство. Однако, по мнению политика, этот путь был отвергнут ключевым союзником США на Ближнем Востоке — Израилем.
«Маленький Иран угрожает. Большой — что там будет?» — риторически вопрошал Жириновский, объясняя, почему идея централизации оказалась в корзине для мусора.
Отказ от создания монолитного государства привел к запуску второго сценария. Его суть — не просто нанесение точечных ударов по ядерным объектам, а полная архитектурная перестройка региона. США, по логике прогноза, должны были пойти по пути «управляемого распада», аналогичного тому, что случился с Советским Союзом в 1991 году.
Согласно карте, продемонстрированной Жириновским, территория 80-миллионного Ирана подлежала фрагментации на четыре части, каждая из которых должна была решать конкретные геополитические и ресурсные задачи.
1. Персия (историческое ядро). От современного государства должна была остаться лишь центральная часть с населением около 30 миллионов человек. По сути, это «огрызок» великой цивилизации, лишенный ресурсной базы и геополитического веса.
2. Нефтяной приз Ираку. Богатейшая нефтью провинция Хузестан, населенная преимущественно арабами, должна была отойти к соседнему Ираку. Это превратило бы проамериканское шиитское правительство в Багдаде в энергетического гиганта, контролирующего основные потоки углеводородов в регионе.
3. Большой Курдистан (пороховая бочка). На северо-западе предполагалось создание курдского государства, которое объединило бы этнические группы Ирана, Ирака, Турции и Сирии. Жириновский указывал, что это 40-миллионное образование станет не просто новой страной, а вечным источником напряженности, «миной замедленного действия» для всех соседей, включая Турцию.
4. Независимый Белуджистан. Юго-восточная окраина Ирана превращалась в слабое, бедное и максимально зависимое от внешних доноров образование, отрезающее Иран от выхода к Индийскому океану.
Жириновский обращал внимание на то, что информационная накачка вокруг иранской ядерной программы — это лишь ширма.
«Просто разбомбить некоторые центры — это мало. Они будут бояться», — объяснял политик.
Подлинная цель Вашингтона заключалась в том, чтобы устранить сам принцип существования сильного, независимого субъекта международных отношений на Ближнем Востоке.
Смена режима в данном контексте — это лишь промежуточный этап. Конечная цель — создание лоскутной мозаики из марионеточных образований, которые физически не способны проводить самостоятельную внешнюю политику и вынуждены отстаивать интересы своих заокеанских кураторов в обмен на военную поддержку.
Заключительная часть прогноза, сделанного задолго до нынешней эскалации, касалась масштаба разрушений. Политик предрекал, что столкновение США и Ирана станет «последней, самой страшной войной на Ближнем Востоке», которая выйдет далеко за пределы региона и сотрясет основы миропорядка.
Сегодня, наблюдая за тем, как конфликт набирает обороты, а риторика сторон исключает дипломатические компромиссы, становится очевидно: предостережения о попытке «расчленить» Тегеран звучат уже не как гипотетическая теория заговора, а как предупреждение о реализуемой на практике стратегии.
Вопрос остается в том, удастся ли иранскому руководству избежать судьбы, которую два десятилетия назад публично расписали на карте, или же Ближний Восток ждет масштабный передел границ, последствия которого будут ощущаться десятилетиями.