Трое против одного. Такого в истории Соединенного Королевства еще не было. Сразу три региона Великобритании объединились ради одной цели — и это не учения, не политический театр и не страшилка для таблоидов. Или все-таки театр? Разбираемся в статье.
Если вы следите за британской политикой хотя бы вполглаза, то уже наверняка видели заголовки в духе «Великобритания разваливается» и «Конец Соединенного Королевства». Соцсети взорвались, телеграм-каналы наперебой рисуют новые карты Европы, а комментаторы уже делят британское наследство.
Поводом стало подписание меморандума в Кардиффе — столице Уэльса. Главы правительств Шотландии, Уэльса и Северной Ирландии собрались вместе, чтобы официально заявить: они хотят независимости. Документ охватывает экономику, энергетику и право на самоопределение — с прицелом на вступление в Евросоюз. Шотландия и Уэльс — как отдельные государства, Северная Ирландия — в составе Республики Ирландия.
Новости впечатляют. Но давайте не торопиться с выводами.
Чтобы понять, как вообще дошло до такого, нужно немного отмотать назад. На майских выборах лейбористы с треском провалились — и на местных голосованиях, и на выборах в парламенты Шотландии и Уэльса. В Лондоне это стоило премьерского кресла Киру Стармеру. Его место занял Энди Бернэм — седьмой премьер за 10 лет, если считать.
А на периферии произошло нечто, чего прежде никогда не случалось. Сразу в трех из четырех регионов страны победили сторонники независимости. В Шотландии — Шотландская национальная партия Джона Суинни. В Уэльсе — националистическая Plaid Cymru под руководством Рина ап Йорверта. В Северной Ирландии Sinn Féin Мишель О'Нилл и без того остается крупнейшей партией — следующие выборы там только в 2027-м.
Впервые за всю политическую историю государства три из четырех регионов одновременно оказались под управлением людей, которые открыто выступают за выход из состава Соединенного Королевства. Это исторически беспрецедентно — и именно это дало толчок кардиффскому меморандуму.
Все три региона убеждены: Лондон десятилетиями их обирал, а взамен давал лишь обещания. И, надо сказать, основания для таких претензий есть.
Валлийцев веками ущемляли в правах — от запрета варить пиво до запрета селиться вблизи городов. Валлийский язык планомерно вытесняли из судов, государственного управления и повседневной жизни. Собственный парламент регион получил только в 1999 году — историческое опоздание примерно на несколько столетий. Культурная асимметрия сохраняется до сих пор.
Шотландия — другая история. Страна долго и упорно отстаивала независимость от Англии, но в начале XVIII века оказалась на грани банкротства и вынужденно подписала Акт об унии 1707 года. Союз давал доступ к торговле в рамках Британской империи — взамен шотландский парламент упразднили, а управление перешло в Лондон. Это до сих пор сидит занозой.
С Северной Ирландией история совсем особая. Там за напряжением стоят раздел острова в 1921 году и 30 лет жестокого гражданского конфликта между католиками-националистами и протестантами-юнионистами. Белфастское соглашение заморозило горячую фазу, но не сняло противоречий.
Брексит вдохнул в эти старые обиды новую жизнь. Шотландия и Северная Ирландия голосовали против выхода из ЕС — и были выведены против своей воли. Для многих это стало символом того, чего они давно боялись: Лондон решает за всех.
Самой инициативной всегда была Шотландия. В 2014 году прошел полноценный референдум о независимости. Казалось, результат предрешен: ранние опросы обещали сепаратистам лишь около 35% поддержки. Но за несколько недель до голосования цифры поползли вверх, и в Лондоне началась настоящая паника.
Тогда в ход пошли экономические страшилки: какая будет валюта, что случится с границей, как Шотландия проживет без британских субсидий. Давление шло по всем болевым точкам. В итоге 55% проголосовали против независимости, решающую роль сыграл страх перед экономической неизвестностью и так называемый «Обет»: совместное обещание лейбористов, консерваторов и либерал-демократов расширить полномочия Эдинбурга.
Обещание отчасти выполнили. Но потом случился Брексит, и шотландцы почувствовали себя обманутыми окончательно.
Попытка продавить второй референдум в 2023 году провалилась: Верховный суд постановил, что без согласия Вестминстера — нельзя. Уэльс никогда всерьез не требовал отделения. В Северной Ирландии по Белфастскому соглашению референдум может назначить только британское правительство.
Василий Егоров, эксперт по британской политике и автор телеграм-канала Westminster, настроен скептически — и объясняет почему.
По его словам, история 2014 года очень сильно обожгла лондонский истеблишмент. А затем пришел 2016-й с референдумом о Брексите — еще одна высокорисковая авантюра, которая, как известно, закончилась совсем не так, как рассчитывали ее инициаторы. Сторонники выхода победили, хотя изначально казалось, что их удастся обуздать.
«Поэтому я думаю, что ни Эндрю Бернем, ни его предшественники, ни те, кто займет Даунинг-стрит после него, не пойдут просто так на проведение нового референдума», — уверен Василий Егоров.
Тем более что прецедент уже создан: в 2022 году Верховный суд четко дал понять — Шотландия не может самостоятельно организовать повторное голосование. Легальных рычагов прямого давления на Лондон у сепаратистов сейчас попросту нет.
Хороший вопрос. Если юридических инструментов нет, зачем весь этот спектакль в Кардиффе?
Егоров видит сразу несколько логик, работающих одновременно. Прежде всего — демонстрация консолидации. После майских выборов сепаратистские силы впервые получили возможность выступать единым фронтом, и им важно показать это своим избирателям. Декларация — это сигнал:
«Мы здесь, нас трое, мы заодно».
Есть и игра вдолгую. Если на следующих парламентских выборах победит Найджел Фарадж — правый националист, олицетворяющий для многих в регионах худший сценарий «английского господства» — меморандум становится удобным инструментом. Сепаратистам будет что предъявить избирателю:
«Посмотрите, кто будет нами управлять, и задумайтесь».
Наконец, есть вопрос вполне приземленный: деньги и полномочия. Новый премьер Бернэм продвигает проект децентрализации — передачу части полномочий регионам. Возможно, подписывая меморандум, его участники просто набивают себе цену на переговорах о дополнительных бюджетах.
Но была еще одна новость, которая придала всей этой истории неожиданный масштаб. В субботу, 12 сентября, Дональд Трамп прилетел в Дублин на турнир по гольфу — и мимоходом заявил, что объединенная Ирландия это «фантастика» и что «рано или поздно это случится, так пусть лучше сейчас».
Для Лондона это прозвучало как пощечина. Вашингтон традиционно держится в стороне от внутрибританских дел — и вдруг такое. Слова Трампа немедленно разлетелись по всем изданиям и добавили меморандуму медийного веса, которого он сам по себе, возможно, и не заслуживал.
Сам Егоров описывает происходящее объективно:
«Признаюсь честно, приятно использовать фломастеры для начертания границ новых государств вместо Соединенного Королевства. Однако реальность немного отличается от сегодняшнего хайпа».
И цифры это подтверждают. В Шотландии число сторонников и противников независимости сегодня примерно поровну — примерно 50 на 50. Но вот в Уэльсе против выхода из состава Соединенного Королевства выступают около 65% респондентов. То есть в регионе, правительство которого только что подписало меморандум о самоопределении, большинство граждан этого самоопределения не хочет.
Вот и получается парадокс: политики смотрят в одну сторону, избиратели — в другую.
Распределение полномочий и прав в Британии изначально было неравномерным, и вопрос о том, что вообще представляет собой Соединенное Королевство — единое государство с автономиями или добровольный союз нескольких наций — встал сегодня острее, чем когда-либо. Ответ на него и определит, останется ли кардиффский меморандум историческим курьезом или станет первой страницей совсем другой книги.
Пока — первое. Но история, как известно, умеет удивлять.