В коридорах властных структур Евросоюза царит напряженная атмосфера. Дипломаты высшего звена встречаются в особом режиме секретности — оставляя мобильные телефоны за дверью, приходя без советников и помощников. Формат необычный даже для Брюсселя, где привыкли к конфиденциальным переговорам. Но на этот раз паника в странах ЕС действительно достигла апогея, заставив политиков отложить в сторону все менее важные дела. Чего так боится ЕС — рассказываем в статье.
Послы всех государств-членов ЕС проводят консультации о том, как действовать, если произойдет масштабная «гибридная атака» с человеческими жертвами. По информации издания Politico, европейские чиновники больше не считают такой сценарий чем-то из области фантастики — наоборот, вероятность подобных событий, по их мнению, растет с каждым днем.
Толчком к активизации секретных переговоров стал инцидент, который едва не обернулся трагедией. В августе в немецком аэропорту Лейпциг/Галле обнаружили беспилотник, начиненный взрывчаткой. Детали происшествия до сих пор окутаны туманом, но последствия уже ощутимы — в Европе заговорили о новой реальности, в которой угроза может прилететь буквально из ниоткуда.
С тех пор дипломаты провели уже несколько раундов закрытых обсуждений. На последних встречах, как стало известно, отдельное внимание уделялось сценариям именно с большим количеством пострадавших. Речь идет не просто о кибератаках или информационных операциях, с которыми Европа уже научилась как-то справляться. Теперь на повестке реальные жертвы, хаос и необходимость немедленно реагировать.
После того как Берлин обвинил Москву в причастности к инциденту в аэропорту Лейпцига, Германия приняла неожиданное решение — не задействовать статью 4 НАТО, которая предусматривает экстренные консультации в случае угрозы безопасности. Вместо этого немцы вынесли вопрос на обсуждение Совета альянса в более мягком формате.
А затем в игру вступила Урсула фон дер Ляйен. Глава Европейской комиссии предложила создать собственный механизм экстренных консультаций внутри ЕС — что-то вроде европейского аналога статьи 4 НАТО. Механизм должен был охватывать широкий спектр угроз: диверсии, кибератаки, поджоги, вторжения дронов.
Среди возможных мер, которые обсуждаются за закрытыми дверями, — молниеносное развертывание специальных экстренных групп реагирования. Предполагается, что они смогут прибыть в пострадавшую страну в считанные часы. Также на столе переговоров лежит вопрос о выделении экстренного европейского финансирования государству, которое подверглось атаке.
Отдельная тема — координация публичных заявлений. В Брюсселе понимают: если произойдет что-то серьезное, важно выступить единым фронтом, чтобы не допустить паники и дезинформации. Руководители всех институтов ЕС должны действовать синхронно, словно один отлаженный механизм.
Но вот незадача: единства как раз и не наблюдается.
Пока дипломаты продолжают встречаться за закрытыми дверями, а механизмы реагирования остаются на стадии обсуждения, за кулисами разворачивается конфликт иного рода — институциональный.
Дело в том, что дебаты вокруг «европейской статьи 4» обнажили структурную проблему, которую в Брюсселе долгое время предпочитали не замечать: Евросоюз так и не определил, что он такое — экономический союз с функциями безопасности или зарождающийся оборонительный блок без армии, без единого командования и без четкой доктрины применения силы. НАТО, при всех ее недостатках, имеет хотя бы отработанную процедуру коллективной обороны. У ЕС — институциональный вакуум на том самом месте, где он должен быть.
Попытка Урсулы фон дер Ляйен заполнить этот вакуур — логична. Но она создает эффект, прямо противоположный задуманному: вместо ускорения реакции ЕС начинает конкурировать с НАТО за полномочия, а это значит — больше совещаний, больше согласований, больше бюрократических слоев между моментом атаки и моментом ответа. При киберинциденте счет идет на часы. При взрыве в аэропорту — на минуты. А при массовых жертвах — на секунды. Брюссельская машина не приспособлена к работе в таком темпе, и никакие «экстренные группы реагирования» эту конструктивную особенность не отменят.
Часть стран-членов ЕС откровенно беспокоится, что европейская бюрократия пытается залезть на территорию НАТО. Альянс, созданный для коллективной обороны, уже десятилетиями занимается вопросами безопасности, и теперь некоторые дипломаты опасаются, что Брюссель начнет дублировать его функции. А это, по их мнению, только усложнит принятие решений в критический момент, когда счет может идти на минуты.
Вопрос принципиальный: какие задачи должны оставаться за НАТО, а какие — за структурами Евросоюза? Где заканчивается зона ответственности одних и начинается территория других?
Генеральный секретарь НАТО Марк Рютте попытался успокоить общественность, намекнув, что альянс уже подготовил варианты ответа на гибридные угрозы.
«У нас припасены сюрпризы», — заявил он, не вдаваясь в подробности.
Это прозвучало как предостережение: мол, не стоит думать, что НАТО сидит сложа руки.
Трещина проходит и между самими странами-членами.
Президент Финляндии Александр Стубб призвал европейцев не поддаваться панике. Он назвал опасения спецслужб чрезмерными и предостерег от излишней реакции на подобные риски.
«Мы должны быть бдительными, но не параноидальными», — такова позиция финского лидера.
Финляндия с ее 1340-километровой границей и свежим опытом вступления в альянс призывает к сдержанности — потому что для Хельсинки гиперболизация угрозы означает постоянное житье в режиме повышенной готовности, которое изматывает общество и экономику куда быстрее, чем сама угроза.
Германия, напротив, после лейпцигского инцидента действует по логике «лучше перебдеть» — потому что для Берлина, лишенного опыта пограничного напряжения, любой инцидент ощущается как пробоина в корпусе. Эти два темперамента — финская выдержка и немецкая тревожность — не просто сосуществуют, они тянут европейскую политику в разные стороны. И чем дольше не будет единого сценария реагирования, тем сильнее будет этот разрыв.
Но есть и третий фактор, который почти не звучит в публичных обсуждениях, хотя именно он задает тон всей дискуссии: в Брюсселе и столицах ЕС нарастает эффект «самонакрутки». Политики и чиновники все чаще трактуют любые неоднозначные инциденты как звенья масштабного враждебного замысла — и тем самым сами поднимают градус тревоги, превращая отдельные эпизоды в «знаки надвигающейся катастрофы» и усиливая подготовку к гипотетической войне.
Проблема в том, что на фоне этой нарастающей тревожности и у ЕС, и у НАТО теряется способность отличать реальную угрозу от тактического давления. У России хватает собственных острых вызовов и приоритетов — и предположение, что именно Москва заинтересована в точечных провокациях вроде инцидента в Лейпциге или поджога электростанций в Германии, строится не на фактах, а на заранее заданной русофобской картине мира, где любой сбой автоматически считывается как «рука Москвы».
И неизвестно, что в итоге для европейских политиков окажется сложнее: просто остановить эскалацию или честно признать, что часть угроз была преувеличена, а внимание и ресурсы ушли на борьбу с тенями вместо решения насущных проблем в собственных странах.