Олег Алкаев — имя, которое вряд ли что-то скажет обычному человеку. Но за этим именем скрывается история, от которой мурашки по коже. Этот мужчина десять лет возглавлял команду, приводившую в исполнение смертные приговоры в Белоруссии, и стал единственным на постсоветском пространстве, кто решился открыто говорить о своей работе. Более 130 человек были казнены под его руководством. Хотя сам он никогда не нажимал на спусковой крючок — его роль заключалась в координации деятельности расстрельной команды.
Мало кто знает, как вообще формируется такая команда. Оказывается, ни образование, ни занимаемая должность роли не играли. Ключевыми критериями были психологическая устойчивость, физическое здоровье и стабильность в личной жизни. Все отобранные специалисты уже работали с заключёнными ранее.
Алкаев в эксклюзивном интервью «МК» признаётся, что никакой специальной подготовки не существовало. Весь процесс обучения происходил непосредственно на месте, внутри самого подразделения. Должность психолога в штате отсутствовала — эту функцию брал на себя сам командир, по совместительству начальник СИЗО. И вот что поражает больше всего: за годы существования бригады ни один человек не ушёл добровольно.
«Как это ни покажется странным, случаев добровольного отказа от работы в расстрельной команде я не знаю. Поймите, человек ко всему привыкает. К такой работе тоже», — объясняет бывший исполнитель смертных приговоров.
Разумеется, первые казни переносились крайне тяжело. Депрессивные состояния и расстройства нервной системы переживали все новички без исключения. Для снятия напряжения разрешалось употреблять спиртное — но исключительно по окончании работы и в умеренных количествах. Людей с алкогольной зависимостью в составе не терпели.
Человек может привыкнуть и к работе в расстрельной команде
Участники команды по исполнению приговоров были настолько законспирированы, что запрет на обсуждение темы действовал даже между ними самими. Родные и близкие понятия не имели о характере их деятельности. Логика понятна — вряд ли супруга способна безболезненно принять информацию о том, что её муж работает палачом. Плюс постоянно присутствовала угроза возмездия от семей казнённых.
Наиболее мучительным испытанием для Алкаева становились беседы с матерями приговорённых. Нервные срывы, потери сознания — всё это было в процессе общения начальника СИЗО с родственниками приговорённых к смертной казни. Одна из женщин предлагала финансовое вознаграждение за инсценировку расстрела и умоляла сообщить координаты захоронения, чтобы эксгумировать тело якобы убитого сына и вывезти его за границу. Другая настаивала на казни соучастников её ребёнка, которым назначили только пожизненный срок. Естественно, ни одна из женщин не знала, что говорит с руководителем расстрельной бригады, они знали только то, что Алкаев — начальник СИЗО, в котором смертный приговор будет приведён в исполнение.
С матерями приговорённых было тяжелее всего
Служебная инструкция позволяла Алкаеву использовать лишь одну формулировку: «Убыл по приговору». Никаких уточнений о месте и цели. Такая неопределённость рождала домыслы о том, что осуждённых якобы отправляют в Россию для работы на вредных производствах оборонного значения. Сотрудники специального подразделения не развенчивали эту легенду, напротив — укрепляли её в беседах с родственниками.
На начальном этапе казни осуществлялись в лесной зоне. Людей доставляли автомобилем и расстреливали поочерёдно. Те, кто ещё ожидал своей участи, находились в машине неподалёку от места захоронения — примерно в двадцати метрах. Попытайтесь представить их душевное состояние.
Впоследствии Алкаев организовал перемещение процедуры в закрытое помещение. Внешне это смотрелось менее варварски, хотя усложняло процесс — требовалось упаковывать трупы и отвозить их к месту захоронения. Расположение захоронения остаётся государственной тайной по сей день, и экс-руководитель расстрельной бригады не разглашает его.
Для казни применялся пистолет со специальным глушителем. Звук выстрела был настолько тихим, что другие приговорённые его не слышали. Никакого пункта о последнем желании осуждённого в инструкции не существовало. Единственный раз прозвучала просьба целиться в сердце, однако члены бригады её проигнорировали.
Точную дату казни держали в секрете до финального момента. Эта информация была доступна исключительно командиру расстрельной группы. После того как президент Белоруссии отклонял прошение о помиловании, у руководителя оставался месячный срок для приведения приговора в исполнение. День выбирался с учётом множества факторов — вплоть до того, поступила ли осуждённому посылка от родных. Алкаев неизменно предоставлял возможность съесть то, что прислали в посылке родственники, и смертники об этом знали. Получение передачи означало несколько суток относительного психологического облегчения.
Казни в субботу и воскресенье не проводились никогда. Причина крылась не в гуманности, а в необходимости сохранения конспирации — регулярное появление одной и той же группы сотрудников в нерабочие дни могло вызвать подозрения у дежурных смен.
Однако в назначенный день приговорённый ощущал приближение смерти на интуитивном уровне. По звуку шагов в коридорном пространстве, по тембру голосов. С этого мгновения человек словно перемещался в параллельную реальность — произносил слова механически, заранее отрепетированными фразами, не осознавая их значения.
Алкаев отмечает, что подавляющее большинство приговорённых пребывало в ступоре и состоянии абсолютной апатии. Только единицы сохраняли относительную вменяемость — как правило, это были религиозные люди.
После оглашения приговора многие принимались «открывать» новые детали дела, называли ранее не упомянутых участников преступления, сочиняли признания в чужих злодеяниях — любыми способами пытались отсрочить неизбежное. Легендарная «воровская солидарность» испарялась мгновенно.
Недавние соучастники начинали излагать «истинную картину событий», минимизируя собственную роль и предельно обвиняя остальных участников. Впрочем, подобные признания уже не меняли судебного решения.
Произошёл один примечательный эпизод: осуждённый, случайно заметив на свидании мать своего подельника, обратился к Алкаеву с заявлением, что принимает на себя полную ответственность и просит казнить только его, оставив подельника жить. Исполнитель смертных приговоров пообещал приложить максимум усилий и заверил, что соучастник точно проживёт дольше. До казни обоим оставалось буквально несколько суток. Обещание было выполнено в буквальном смысле — оба были расстреляны в один день, но соучастник действительно был казнён на десять-пятнадцать минут позже.
Долгие годы Алкаев хранил молчание. Обязательство о неразглашении секретных сведений принимают все сотрудники МВД в момент поступления на службу. Но ситуация кардинально переменилась, когда руководство страны санкционировало публикацию его свидетельских показаний, фигурировавших в уголовном деле с пометкой «совершенно секретно». В прессе о нем написали как о командире расстрельной бригады и раскрыли подробности деятельности бригады.
После этих публикаций дальнейшее пребывание на родине стало опасным. Алкаев переехал в Германию, где ему предоставили жилплощадь и социальное пособие. Позднее он прошёл обучение на водителя и трудоустроился в туристическую компанию. В вечернее время подрабатывает уборщиком в магазине русских продуктов.
Когда его друзья иронизируют над его занятостью, он парирует просто: за те же должности с ним конкурировали два кандидата наук и один профессор.
На вопрос о возможном возвращении к обязанностям палача Алкаев даёт категоричный ответ: ни при каких обстоятельствах. Всегда воспринимая высшую меру наказания как вынужденное зло, сегодня он категорически отказался бы от участия в расстрелах.