В обществе до сих пор живуч стереотип о том, как в Китае борются со взяточничеством: якобы проворовавшихся чиновников расстреливают на стадионах при стечении народа. Однако реальная картина антикоррупционной кампании, развернутой в Поднебесной за последнее десятилетие, оказалась гораздо сложнее и прагматичнее. Современный Китай демонстрирует пример не показательных казней, а системного, бюрократически выверенного уничтожения коррупционных сетей, затронувшего даже самые высокие эшелоны власти.
Долгое время иностранные наблюдатели, в том числе и российские китаеведы, скептически относились к антикоррупционным инициативам КНР. Кампании прошлых лет нередко воспринимались как публичная показуха, направленная на устранение неугодных конкурентов, тогда как представители партийной элиты оставались неприкосновенными.
Коренной перелом наступил в 2014 году. Нынешний лидер страны выдвинул жесткий тезис: «Либо Компартия победит коррупцию, либо коррупция победит Компартию». На специальном пленуме ЦК было объявлено о начале беспощадной войны с мздоимством. Стратегия изменилась кардинально: если прежде основное внимание уделялось «мухам» (мелким чиновникам), то теперь в фокусе оказались «тигры» — представители высшего руководства.
Шоком для экспертного сообщества стал арест Чжоу Юнкана, который еще год назад входил в Постоянный комитет Политбюро, считаясь фактически «небожителем». По данным следствия, из его дома было вывезено несколько грузовиков наличности, золотых и нефритовых украшений. Вместо расстрела, который предполагал общественный миф, фигурант получил пожизненный срок. Вслед за ним под удар попали заместители главнокомандующего вооруженными силами, руководители крупнейших государственных монополий, аналогичных российским «Газпрому» и «Роснефти».
Спустя три года после начала кампании судебные приговоры получили около миллиона чиновников различных уровней. Среди осужденных — 109 человек в ранге министров, а также руководители провинций с населением в десятки миллионов человек.
Китайские власти ввели неформальную классификацию нарушителей. Помимо «тигров» и «мух», выделяют «лис» — чиновников, бежавших за границу с похищенными средствами. По некоторым оценкам, объем вывезенных капиталов исчислялся десятками миллиардов долларов, а общий объем средств в офшорах, ассоциируемых с гражданами КНР, оценивается в три триллиона долларов. Для работы с беглецами активно используются международные соглашения о выдаче, а рейсы с «лисами» в наручниках транслируются по национальному телевидению.
Особое внимание уделяется категории так называемых «голых чиновников». Это руководители, которые вывели капиталы и отправили семьи за рубеж, продолжая при этом занимать кресла и получать взятки, оставаясь на родине формально «нищими».
Ключевым институтом борьбы стала Центральная комиссия по проверке партийной дисциплины. По своему влиянию этот орган превосходит традиционные спецслужбы: он обладает собственными дознавательными аппаратами, следственными изоляторами и вертикалью власти, пронизывающей все провинции и уезды.
Эффективность работы обеспечивается в том числе за счет обратной связи с населением. Открыты специализированные интернет-площадки, куда граждане могут направлять компромат. Создана атмосфера, в которой, по словам местных жителей, рядовые сотрудники перестали бояться доносить на начальство, раскатывающее на дорогих иномарках, в то время как подчиненные не могут позволить себе даже бюджетный автомобиль.
Борьба проникла и в бытовую сферу. В рамках ужесточения дисциплины был введен строгий протокол для официальных мероприятий. В течение нескольких лет правила ужесточались: сначала ограничили количество блюд на банкетах за казенный счет («четыре блюда и один суп»), а позже ввели полный запрет на распитие алкоголя во время служебных приемов. На деловых встречах и даже дипломатических приемах спиртное заменили соки, чай и рисовый отвар. Исключения делаются лишь для национальных меньшинств, где крепкие настойки позиционируются как традиционное лекарство.
Наблюдатели часто задаются вопросом: зачем лидеру КНР идти на столь жесткую конфронтацию с элитами, наживая себе врагов, вместо того чтобы спокойно пользоваться привилегиями власти?
Ответ кроется в исторической памяти и политической целесообразности. Масштабные волнения конца 80-х годов, во многом были спровоцированы именно коррупцией, когда на фоне бедности народа отдельные партийные семьи обладали огромными состояниями. Китайское общество, с его традицией крестьянских восстаний, исторически легко поднимается на протест, когда власть теряет моральный авторитет.
Кроме того, на момент начала кампании экономика страны начала замедляться. Снижение темпов роста с 10–12% до 6,5% потребовало новых стимулов. Борьба с коррупцией стала способом улучшить инвестиционный климат и перераспределить ресурсы. Также кампания направлена против «либералов» — значительной прослойки граждан, ориентированной на западные ценности. Удар по коррупции в этом контексте оборачивается движением за возвращение к традиционным ценностям, что выражается в сокращении часов английского языка в школах и уменьшении доли западного контента на телевидении.
Эксперты сходятся во мнении, что полностью искоренить коррупцию в условиях рыночной экономики вряд ли возможно. Однако китайское руководство делает ставку на «конфуцианскую» модель, где этические нормы и строгая вертикаль власти способны сдержать криминализацию общества. Примеры Тайваня и Сингапура, где коррупция была сведена к минимуму, демонстрируют, что такая цель достижима.
Активная фаза борьбы, вероятно, продолжится, пока действует нынешний лидер. Для России же из опыта Китая важен не миф о «расстрельных стадионах», а принцип системности: создание специализированного органа с широкими полномочиями, работающего под личным патронажем первого лица, и формирование механизма неотвратимости наказания, охватывающего все уровни власти.